June 20th, 2005

madg

(no subject)

В советском УК была статья "За кражу в особо крупных размерах" за которую давали несколько более крупные сроки, чем за прочие кражи. Почему такая статья была введена дргадаться не сложно. В союзе нельзя было ни заработать ни потратить "честным" путем особо крупные деньги. Таким образом, человек попадавший под эту статью наворовывал столько, сколько уже не мог возместить родному государству ни каким образом. В кодексе РФ такая статья тоже есть.

Недавно с удивлением узнал, что в УК России есть статья "За убийство двух и более человек", за которую тоже дают несколько более крупные сроки. Следуя аналгии прихожу к выводам, что общая демографическая обстановка в стране находится настолько в ужасном состоянии, что человек убивший уже двух человек, как правило не может возместить государству потерю граждан и налогоплательщиков. Можно сказать, что законом признано, что "честная" жизнь в этой стране не предполагает возможности заводить и содержать более двух детей. Хотелось бы узнать, чем все-таки руководствовались законодатели придумывая этакое.
glaz

Задолбли

Да нет никакой причины чтобы жить. Нет никакой причины нигде и никогда ни в один момент времени и быть не может, чтобы жить. И уже потом потому нет никакой причины, чтобы жить каким-то определенным образом. Жизнь бессмысленна и в этом её главная неотъемлемая ценность. Единственно в том, что жить ненадо и находится настоящая свобода. Свобода воли возможна лишь потому, что есть вот эта возможность всегда сделать со своей жизнью все что угодно. И уже потом потому нет никакой причины умереть. Смерть имеет ровно столько же смысла, что и жизнь, не больше не меньше. Придумывая причину для жизни, придумываешь причину и для смерти, разве это не верх глупости? Смерть это высшая защита. Жизнь прекрасна, поскольку есть смерть. Жизнь не может стать невыносимой, поскольку всегда можно умереть. Она даже не может стать хоть на волос хуже того, что вы ей позволяете. Человек хозяин жизни, и она следует его желаниям. Только придумав "достойную" причину чтобы жить, можно суметь избавиться от высшей защиты и превратить свою жизнь в ад. Отберите у себя право на смерть и вы перестанете быть владельцем собственной жизни. Это тоже желание, которому она подчиниться. Как можно всего этого не видеть.
glaz

(no subject)

Её ногти всегда были сострижены прямо, одним движением ножниц. Точно таким же экономным движением она укорачивала свои мысли, когда они становились слишком длинными. Осколки обрезанных мыслей были острыми и блестящим с изрядной примесью лака, но никогда не ранили его. В отличие от прочих, он всегда умел обходить острые углы и не считал это умение ни достоинством ни пороком. Его ногти были обрезаны полукругом и стриг он их не реже, чем раз в три дня, а в полную луну и того чаще. Столь же быстро росли его мысли не имевшие углов. Для неё они всегда были слишком длинные, порой по утрам она обнаруживала на бедрах пару царапин. Когда своими мыслями он касался её живота ей становилось щекотно, так он научился извлекать из неё улыбки.

Глядя в зеркало он находил, что своему лицу он более всего обязан чужим ударам, которые придали ему такую форму. Поворачивая голову и разглядывая себя в профиль он находил черты собственных врагов, коснувшихся его и оставшихся с ним навсегда в изгибах носа, лба и подбородка. Его терзала уверенность, что точно также обстоит дело и с его мыслями и воспоминаниями. Вглядываясь в отражение он находил и то, что принадлежало только ему и потому менялось. Когда он был в ярости его глаза становились оранжевыми, когда испытывал азарт наливались желтизной, в беседе переходящей в спор становились зелеными, карими он смотрел на неё и друзей, а серый цвет запоминали те, кого он не знал. Волосы тоже меняли цвет от черного к каштановому, а длинные мысли порой прорастали наружу седым цветом. Вырывая седые волосы, она заставляла его забывать длинные мысли оставляя наедине с собой. В парикмахерскую он ходил редко, потому предпочитал стричься коротко. В такие дни он превращался в молодого человека с короткими мыслями, и ей казалось неправильным, что в её постели лежит кто-то другой. Этот другой приходил к ней раз в три месяца, скоро она привыкла к ним обоим.